Неточные совпадения
Прежде бывало, — говорил Голенищев, не замечая или не желая заметить, что и Анне и Вронскому хотелось говорить, — прежде бывало вольнодумец был человек, который воспитался в понятиях
религии, закона, нравственности и сам борьбой и трудом доходил до вольнодумства; но теперь
является новый тип самородных вольнодумцев, которые вырастают и не слыхав даже, что были законы нравственности,
религии, что были авторитеты, а которые прямо вырастают в понятиях отрицания всего, т. е. дикими.
В лице Христа еврейство
является основоположником
религии, которую исповедует вся Европа и ‹которая› проповедуется католической церковью во всем мире. В лице Карла Маркса еврейство сеет на земле сокрушительное учение о непримиримости интересов капитала и труда, о неизбежном росте классовой ненависти, о неустранимой социально-революционной катастрофе.
Ни раса, ни территория, ни язык, ни
религия не
являются признаками, определяющими национальность, хотя все они играют ту или иную роль в ее определении.
Если Шлейермахер областью
религии признает чувство вообще, то Кант за таковую область считает моральное чувство, которое и
является органом веры.
Религия без морали
является суеверием, достойным сожаления, как ложная надежда, не способная увенчаться успехом.
Понять это не трудно: ведь неоплатоники боролись за безнадежное дело, —
религия язычества уже была сокрушена крестом, и попытки ее спасти, как бы они ни были философски гениальны, все же
являлись порождением духовной реакции и обречены были на неудачу.
В этом — пафос ветхозаветной
религии, и в этом смысле она
является действительно противоположной космизму и антропоморфизму язычества.
Однако едва ли не существеннее различия
является сродство и связь между философией и
религией.
Если нет причин считать язычество
религией Сына, то в такой же мере и иудейство не
является религией Отца, и для этого, также довольно распространенного, мнения не существует оснований ни в Ветхом, ни в Новом Завете.
С другой стороны, признаком незрелости или же болезненного упадка
является индивидуализм в
религии.
Больше того,
религия, которую хотят целиком свести к морали, в целостности своей находится выше морали и потому свободна от нее: мораль существует для человека в известных пределах, как закон, но человек должен быть способен подниматься и над моралью [Одним из наиболее ярких примеров преодоления морали
является война, поэтому так трудно морально принять и оправдать войну, и остается только религиозное ее оправдание.
Чтобы постигнуть
религию, познать specificum религиозного в его своеобразии, нужно изучать жизнь тех, кто
является гением в
религии (как и для эстетики, законы красоты установляются ведь не курсами профессоров эстетики, но творческими созданиями художественного гения).
Религиозная жизнь, по IIIлейермахеру,
является третьей стороной жизни, существующей рядом с двумя другими, познанием и действованием, и выражает собой область чувства, ибо «такова самобытная область, которую я хочу отвести
религии, и притом всецело ей одной… ваше чувство… вот ваша религиозность… это не ваши познания или предметы вашего познания, а также не ваши дела и поступки или различные области вашего действования, а только ваши чувства…
Восстановление прежнего положения для искусства потому не может
явиться желанным для современности, что отношения между
религией и искусством, потребностями культа и внутренними стремлениями творчества тогда имели все-таки несвободный характер, хотя это и не сознавалось.
Христианину надлежит верить, что в языческом мире хотя и живо ощущалась потребность в таинстве, ибо она не устранима из
религии по самому ее существу, и хотя она утолялась по-своему [Об этом см. ниже в отделе III.], но не было таинств истинных, «питающих в жизнь вечную», которые могли
явиться лишь в христианстве, после воплощения Бога-Слова, давшего Свою Плоть и Кровь в живот вечный.
Напротив, неоплатонизм при всей своей философской утонченности, при явной насыщенности мотивами оккультизма и магии, являет черты упадочности греческого духа и даже в своем стремлении к реставрации политеизма
является скорее «интеллигентским направлением», оторванным от почвы положительной
религии.
Противоположностью этому символизму условных знаков и прагматических схем
является символизм в
религии и искусстве, которые одинаково пользуются символом (чем намечается их таинственная близость).
Впрочем, если осознанная потребность искупления и спасения, как и мировая скорбь, психологически располагает к
религии, однако сама по себе она еще не
является ею, как поставленный вопрос, хотя уже предполагает возможность разрешения, все же сам не становится еще ответом.
«Речи о
религии» сделались событием и
явились делом мужества и энтузиазма со стороны их автора, который, впрочем, подчинялся в них влиянию немецкого романтизма, а еще более — немецкого пиетизма.
Если мир содержится в Боге, но не есть Бог, ибо отделен от Божества непереходимой бездной трансцендентности, то и подлинная
религия может основываться на нисхождении Божества в мир, на вольном в него вхождении, приближении к человеку, т. е. на откровении, или, иначе говоря, она необходимо
является делом благодати, сверхприродного или сверхмирного действия Божества в человеке.
«Тайной» в обычном смысле не
является природа Божия, — говорит Гегель, выдавая в этих словах основную тайну своего собственного (да и Шеллингова) философствования, — и менее всего в христианской
религии: здесь Бог дал познать себя, показал, что Он есть; здесь Он раскрыт.
Всякая подлинная, живая
религия знает свою объективность и опирается на нее, — она имеет дело с Божеством, произносит Ему ЕСИ; психологизмом
является лишь «
религия настроения», т. е. религиозность, бессильная подняться до
религии и светящая чужим, отраженным светом.
Существенным признаком, установляющим природу
религии,
является объективный характер этого поклонения, связанный с чувством трансцендентности божества.
Имеется в виду «
религия Третьего Завета» (или «
религия Св. Духа»), которую пропагандировал Д. С. Мережковский, с точки зрения которого исторически христианство («Откровение Сына»)
является лишь преходящим ее «фазисом» (см.: Мережковский Д. С. Поли. собр. соч. М., 1914.
Даже идеи Бога и бессмертия, которые Шлейермахер считает «элементами
религии», не
являются главным содержанием
религии.
Такими недорослями
являются, между прочим, и «просветители», которые выдумывали и продолжают еще ныдумывать «естественную», антиисторическую
религию.
Чувство, по мнению Гегеля
является у человека общим с животным, которое не имеет
религии (причем Гегель, конечно, прибавляет, что Gott ist wesentlich im Denken [«Бог существенно есть в
религии» (там же.
Для нас интересна здесь та сторона учения Шлейермахера, в которой он наиболее оригинален, а таковой
является его религиозная гносеология чувства И над всеми его «Речами о
религии» веет скептически-пантеистическим исповеданием Фауста: полуверой, полуневерием — под предлогом непознаваемости.
Можно сказать, живо и жизненно в
религии только то, что есть в культе, а отмирает или нежизнеспособным
является то, чего нет в культе.
Когда Бог станет «всяческая во всех», не будет
религии в нашем смысле, станет не нужно уже воссоединять (religare) разъединенного, не будет и особого культа, ибо вся жизнь
явится богодейственным богослужением.
Жертвоприношение
является центральным актом в богослужении в дохристианском мире, — в частности и литургика ветхозаветной
религии состоит преимущественно из подробно разработанного ритуала жертв.
Кант
является, конечно, не единственным, кому доктринальная предубежденность закрывает глаза на самостоятельную проблему
религии.
Разумеется, искусство глубиннее науки и поэтому стоит ближе к
религии, но для нашей аналогии это различие не имеет значения.]. которым до известной степени и
является наука о
религии (и именно в силу этого она может становиться и нечестием, если отступает от своего прямого пути из-за враждебности к
религии).
Те, для которых эта
религия не составляла в самом деле жизненного вопроса, мало-помалу отдалялись, на их место
являлись другие, а мысль и круг крепли при этой свободной игре избирательного сродства и общего, связующего убеждения.
Торжественно и поэтически
являлись середь мещанского мира эти восторженные юноши с своими неразрезными жилетами, с отрощенными бородами. Они возвестили новую веру, им было что сказать и было во имя чего позвать перед свой суд старый порядок вещей, хотевший их судить по кодексу Наполеона и по орлеанской
религии.
Наши профессора привезли с собою эти заветные мечты, горячую веру в науку и людей; они сохранили весь пыл юности, и кафедры для них были святыми налоями, с которых они были призваны благовестить истину; они
являлись в аудиторию не цеховыми учеными, а миссионерами человеческой
религии.
Представители культуры допрашивали иерархов церкви,
является ли христианство исключительно аскетической, враждебной миру и жизни
религией или оно может освятить мир и жизнь.
Но
явилась помощь, — в школу неожиданно приехал епископ Хрисанф [Епископ Хрисанф — автор известного трехтомного труда — «
Религии древнего мира», статьи — «Египетский метампсихоз», а также публицистической статьи — «О браке и женщине». Эта статья, в юности прочитанная мною, произвела на меня сильное впечатление. Кажется, я неверно привел титул ее. Напечатана в каком-то богословском журнале семидесятых годов. (Комментарий М. Горького.)], похожий на колдуна и, помнится, горбатый.
В язычестве было подлинное откровение Божества, точнее, откровение мировой души, но открывалась там лишь бесконечная божественная мощь; смысл оставался еще закрытым, и
религия любви еще не
явилась в мир.
Глубоким представляется учение Мейстера Эккерта [Эккерт был мистиком огромной силы, но он был пантеист, превратил христианство в
религию отвлеченной духовности и
явился мистическим истоком протестантизма.] о Перво-Божестве (Gottheit), которое глубже и изначальнее Бога (Gott).
Бог открывался человеку и в древних
религиях, сообщал людям Свою волю через избранных Своих людей, но никогда до Христа не воплощался Бог, не
являлся в образе личности.
Мистицизм
является другой формой прекращения существования отвлеченной философии: он подчиняет философию позитивной
религии и в ней приказывает искать источников питания.
— Если вы знакомы с историей
религий, сект, философских систем, политических и государственных устройств, то можете заметить, что эти прирожденные человечеству великие идеи только изменяются в своих сочетаниях, но число их остается одинаким, и ни единого нового камешка не прибавляется, и эти камешки
являются то в фигурах мрачных и таинственных, — какова
религия индийская, — то в ясных и красивых, — как вера греков, — то в нескладных и исковерканных представлениях разных наших иноверцев.
Такие люди, как Киркегардт,
являются жертвой старой антиперсоналистической этики и антиперсоналистической
религии,
религии социальной обыденности.
Противовесом этому настроению
являлась религия, та практическая и скорбная
религия, какая создавалась словами, поступками и чувствами Парасковьи Ивановны и мастерицы Таисьи.
Тут, батюшка, новая
религия идет взамен старой, оттого так много солдат и
является, и дело это крупное.
[ «Истинным основанием
религии греческого народа
является то, что в божественном миропорядке человеческое и божественная сущность, местное и сущностное разделены и различены и должны пребывать таковыми» (нем).]
Но теперь не в этом дело, a вы понимаете, мы с этого попа Туберкулова начнем свою тактику, которая в развитии своем докажет его вредность, и вредность вообще подобных независимых людей в духовенстве; а в окончательном выводе
явится логическое заключение о том, что
религия может быть допускаема только как одна из форм администрации.
Явились религии с культом небытия и саморазрушения ради вечного успокоения в ничтожестве (Кириллов?).
— И того вы не имеете права делать: сами вы русская, отец у него русский, и потому он должен оставаться русским, пока у него собственного, личного какого-нибудь желания не
явится по сему предмету; а то вдруг вы сделаете его, положим, каким-нибудь немцем и протестантом, а он потом спросит вас: «На каком основании, маменька, вы отторгнули меня от моей родины и от моей природной
религии?» — что вы на это скажете ему?